Всех причастных – с праздником Защитника Отечества!

…И задолбало уже: «Ты, мол, здесь никто и звать тебя никак, без ветеранской ксивы к тому же. А потому сиди и не чирикай, пиши только о том, чего скажут, салага». И потом ещё лечить начинает, про то что «надо выжить, чтоб понять» да что ты «про поджидающую везде смерть» ни хрена не в курсе нигде, ни разу. Он же, млять, доподлинно и точно знает, как оно на границе-то бывает!
Усиленный наряд идёт дозором по левому флангу, по самому бережку, а на той стороне, окуевшие от безделья после фронта сопредельщики из погранстражи чешут. Давай погранцам кричать всякое, а те, как обычно – игнорируют. Ах так, нас, фронтовиков, не замечают?! М-16 развернуть в их сторону и – от пуза!!! Старший наряда и его «годок» упали вовремя, а «молодой″ замешкался, хотя триста раз объясняют и показывают, и словил в грудак и шею. «Годок» «дракона» перевязывать, старший – на заставу, кодом: «Обстреляны с сопредельной патрулём, полуминус один, большой″ и запрос: «Наши действия?», хотя и так знает наперёд, чего скажут. Ему, явно от ошарашенности, открытым текстом: «Сидите тихо, машина щас прибудет за раненым, в Отряд уже доложили, отвечать запрещено!» А рядом – младший дозора в грязи хрипит, и старшему пограничного наряда до боли в прокушенной губе, до скрежета зубовного хочется из ПК да по ржущим мордам на той стороне! И стрелять-стрелять-стрелять, пока лента не кончится, чтобы в брызги, в мясо!!! Потом – реку вброд и прикладом в блин отбивной закатать, то что осталось! А нельзя!!!

ЗА-ДОЛ-БА-ЛО!!!!!!

Мы думали там, на Границе, было тяжело. Наивные. Как оказалось, как раз там-то и было всё легко, ясно и понятно: в тылу, за спиной, наши, перед нами – «система», КСП по основному рубежу, чуть далее КСП по рубежу прикрытия, наш берег Аракса и самый-самый последний рубеж – пограничная река. А за ней – уже чужая земля, сопредельная. И живущие там ни плохие, ни хорошие – просто не наши. Так и ходили на службу, без улыбок, с «плакатными лицами», потому как «Не поддаваться на провокации и ни под каким видом не устанавливать контакта с сопредельной стороной!» Таков приказ, а приказы, как сказано в уставе, не обсуждаются и исполняют их беспрекословно, в указанный срок.

Так вот, мы чётко знали, что с той, чужой стороны ничего хорошего не может прийти по определению. Потому что у страны нашей, как бы она ни называлась на данный, отдельно взятый исторический период времени, друзей нет никаких: ни обыкновенных, ни – загадочных. Ну то есть друзья всё-таки есть у нашего Отечества – это его Вооружённые Силы и Военно-Морской Флот. Так очень ёмко и точно охарактеризовал истинное положение вещей Александр III. И его высказывание не утратило своей, хм, злободневности и по сей день.

Мы, погранцы – здесь, они, жандармы – там и всё. Мы знали, что впереди враг, которого «плакатно не поддаваясь» надо как бы не замечать. Ходит там, по другому берегу кто-то в форме с оружием, да и пусть себе. Вот если, они своё оружие в нашу сторону повернули или в брод через реку сунутся, тогда – сообщили на заставу и ждём «дорогих гостей″, готовим горячую встречу. А если на всех не хватит, так сейчас наши братья с заставы примчатся и отрядские да окружные, чуть погодя подойдут – всем достанется, никто не уйдёт… обиженным нашим невниманием. То есть чтобы ни случилось, каждый из нас знал, что за спиной у нас – Держава и что за тыл можно быть относительно спокойным.

На «гражданке» же ничего подобного: нет-нет да и прошипят вслед «цепные псы»! Дурачки, мы и есть псы цепные: всё ходим по цепи, то есть на цепи, которая покрепче материальной, из стали, будет и имя ей: Присяга, Воинский долг, СТПВ. С плакатными ликами, неулыбчивые, ага. И ведь что бы ни кричали с той стороны, чем бы в нас ни швырялись, даже зубы оскалить не моги! Ходишь и мечтаешь, а вдруг как в июле 1941 года, скажут в кои-то веки сталинское: «Теперь – можно!» И вот тогда-а-а…
Эх, мечты-мечты…

Удивлён я был, что люди, которые спокойно спят себе, ничего не зная, что сон их безмятежный – порой и наша заслуга, ведут себя часто как те, на сопредельной стороне. Тоже стремятся запустить всяким: ловко плюнуть в спину например, а когда обернёшься, состроить из себя… девственницу – мол я не я и слюна-то не моя. Или храбро облить помоями с безопасной дистанции, теперь же можно – демократия и свободы всяческие, как правило – ото всего, что делает человека – Человеком, а не разумной инфузорией-туфелькой.

Ладно, со всякими заокеанскими сидельцами, которые бывшие сограждане, всё ясно: надо отрабатывать усердно – буквально чтоб пот градом – и за тёплый хлев, и за сытную кормушку. А вот соотечественники, которые здесь, с нами вместе, вот их ненависть по отношению к пограничникам понять никак не могу!

И больней всего тычки принимать от ветеранов недавних «локальных» войн и конфликтов. Оговорюсь сразу: далеко не ото всех из них и уж тем более не от ветеранов Великой Отечественной войны, от которых мы сроду худого слова не слыхали.
Обязательно найдётся или найдутся те, кто уважение путает с пресмыканием. Ты воевал – почёт тебе лично и уважением наше пограничное, вот только пресмыкания или восторженного поедания глазами не стоит от нас ждать – не будет такого. Обижаются такие вот «повоевавшие», что-то там про кровь и грязь говорят, про то, что надо побывать на войне и выжить, чтобы понять как оно, что и почём. Ах да, ещё о выходе на «боевые» и сорванных и ободранных в кровь ногтях «в горах» скажут эдак с надрывом, о постоянно поджидающей смерти ввернут.

Слушаешь такого и не знаешь, то ли смеяться, то ли плакать. Он видит, что ты не реагируешь, (провокация, не поддаваться), и начинает грязью швыряться: господин такой-то, салага мол, я там за тебя кровь проливал, пока ты в тылу на своей грёбаной границе отсиживался, закрытый нами наглухо!

Ну да, всё верно, за исключением того, что салага – у него, (прошу прощения у женщин за казарменность речи) в штанах, с Границы и до, и после его геройства уходили и уходят в МИРНОЕ ВРЕМЯ цинковые гробы, и раненых доставляют в военные госпитали, и получившие увечья не воевавшие ни разу нигде инвалиды есть, как принято стандартно писать «при исполнении служебных обязанностей″. Ага, вот именно: как хочешь, так это и толкуй да понимай.
«Наглухо закрытые», угу. А кто им тылы от «душков″ чистил, папа Карло или быть может мама Тереза? Кто обеспечивал, чтобы снабжение было более-менее сносным?

А что до «боевых», так у нас каждый выход на границу был боевым, даже когда рабочая группа шла чистить «систему» от травы или проводить профилактические работы по её техническому обслуживанию. Вооружились и пошли, побежали или поехали. Выставили боевое охранение и – за работу. И часто бывало, что из таких вот выходов рабочих групп не все и не всегда возвращались на своих ногах. Бывало, что приводили или приносили и подчас не головой вперёд несли.

«За меня» он там был! Ты, уважаемый, был там, куда тебя страна поставила и делал, что она тебе приказала. Мы – тоже самое делали: были там, куда назначили и делали, то, что от нас по роду службы и долгу требовалось. Ты воевал, мы же, не воюя нигде ни разу, просто «тихо да мирно» охраняли себе рубежи нашей общей страны. Вот и вся разница.

Хорошо, я – никто и звать меня никак: обыкновенный рядовой пограничных войск Комитета Государственной Безопасности Союза Советских Социалистических Республик, ничем не примечательный, никак и нигде не отличившийся. Просто служивший на Границе, как сотни тысяч моих братьев-погранцов: рядовых, ефрейторов, сержантов, старшин, прапорщиков и офицеров. Даже среди генералов есть погранцы, хоть и не часто встретишь их.
На мои слова «не каким-то там всяким, а – повоевавшим» начхать. Тогда пусть прочитают слова великого человека, который не нам всем чета.
Про не воевавших погранцов, обычно отсиживавшихся в тылу, пока за них другие кровь льют:

«Я всегда был спокоен за те участки фронта, где оборонялись или шли в атаку пограничники.»

Г.К. Жуков.

Он же про то, что погранцов смерть не поджидает нигде ни разу, ни вообще, ни постоянно:

«Пограничная служба имеет свои особенности: по сути дела это ПОСТОЯННАЯ ВОЙНА с тайным, умело маскирующимся врагом. Днем и ночью, в жару и в холод, в горах, в лесах и болотах, на море пограничник должен быть КАЖДУЮ МИНУТУ ГОТОВ К ВООРУЖЁННОМУ СТОЛКНОВЕНИЮ. От воина границы требуется высокий моральный дух, высокая дисциплинированность и неусыпная бдительность, большая выносливость, готовность всего себя отдать делу служения Родине.»

Вот Человек сказал ёмко и точно: ни прибавить, ни убавить!
Я лишь позволил себе выделить в его словах ключевые моменты. Так, на всякий случай, чтобы особо одарённых носом не тыкать потом в очевидное.
Это очень тяжело физически вот так служить и дико изнуряет психологически быть в постоянной готовности, что в любую минуту псевдомирная, (а другой на Границе отродясь не бывало), жизнь разлетится вдребезги с первым же выстрелом с сопредельной стороны или попыткой бандформирования прорваться из нашего тыла, чтобы уйти «за кордон» или к нам в гости припожаловать.

Поясняю: я не пытаюсь доказать, что погранцы – дартаньяны, а все остальные – известно кто. Этим с успехом занимаются кто угодно, только не пограничники! Мы – не воюем, мы просто несём службу на Границе и боевыми наградами пограничников награждают конечно же по недоразумению.

Кстати, о недоразумениях.
С одной заставы, с левого фланга Н-ского отряда пропал как-то ночью, во вторую смену, наряд ЧГ, все трое. Без собачки были. Как в воду канули. Что и как там произошло, никто никогда уже не узнает. Естественно – это ЧП и всех причастных, а в первую очередь личный состав застав, немедленно известили о происшедшем. Была дана обычная в подобных случаях команда перейти на усиленный вариант несения службы. Следующий с той ночи день и особенно ночь прошли в обстановке нервозности, все наряды выходили на службу в усиленном составе и с дополнительным (групповым и специальным) вооружением.

Хотя, замечу на полях, всё это «дополнительное» – это всего лишь дополнительные минут пять или десять, ну если очень уж повезёт, то где-то с полчаса, а потом – всё.
Ладно, речь сейчас не об этом.

Всё прошло спокойно, только часовые заставы и обе смены нарядов «Особого» доложили об оживлении на посту сопредельщиков. Ну оживились и оживились, они же не слепые и видят, что у нас – не как обычно. А ранним утром на следующий день, на рассвете, заставу подняли по команде «Тревога!» и довели до сведения, что часовые заставы, поднявшись, как и положено, с первыми проблесками зари на вышку ЧЗ увидели…, начальник заставы поперхнулся, увидели на сопредельной чуть левее, метрах в двустах от поста, три грубо сколоченных креста с распятыми телами. Отряд, а затем и Округ строжайше приказали ничего самим не предпринимать, ждать особых распоряжений, что это – провокация.

На холме в нашем тылу немедленно развернули ЗПН и посадили туда, помимо наблюдателей, ещё и снайпера. Не буду описывать, что они видели, скажу лишь, что замаскированный пункт наблюдения был аккурат напротив копии Голгофы.
Наблюдатели менялись каждые два часа, больше просто не выдерживали. Снайпер сменяться отказался наотрез, до самой темноты сидел. Ждал приказа. Ждал и где-то в глубине исходящей немым криком души истово верил и надеялся, что там, «наверху» договорятся и погранцов обменяют. Первые три часа. Потом так же страстно желал, чтобы приказ-таки отдали… Пришёл на заставу когда опустились сумерки, совсем седой в 19 лет.

Ближе к вечеру прибыл генерал-лейтенант из Округа, побывал и на ЗПН. И передавали потом слова того генерала: «Ничего нельзя сделать…, в Москве идут переговоры…, это провокация, направленная на срыв переговорного процесса…, проявлять бдительность и не поддаваться.., приказ с самого верха, лично от Самого…»

Вот тоже, всегда непонятно было: почему такие приказы «с самого верха», а идут, такое ощущение, словно из выгребной ямы? И с таким же душком. Как умер Сталин и расправились «хрущи навозные» с Берией, так и пошла вонь с самых верхов и чем дальше, тем всё сильнее. Пришёл тут один, подумалось, наконец-то у руля стал Человек и Державник. Приказали мочить бандитов в сортире, принялись мочить да так, что вся «прогрессивная общественность» стала на дыбки, отмытые денежки отрабатывая. А потом раз – и финт ушами: отставить мочить, давайте недозамоченных наградим высшими наградами страны, против которой они воевали. Дадим почётных академиков, почётных журналистов и прочая. Давайте станем во фрунт и примем в официальном костюмчике в Кремле расхристанных в «трениках», ну чтоб, сразу все поняли, кто кого имеет в виду кем. И прогнёмся на мычание «о недопонимании присяжными чьей-то там воли» и оправданных дважды офицеров, засудим в третий раз. И раз засудим, и два. Поправ законность и конституцию, лишим военнослужащих, исполнявших свой воинский долг по наведению Конституционного порядка, их гражданского права быть судимыми судом присяжных, а не трибуналом…

Извините, отвлёкся.
Оставили на заставе «окружские» одного майора – надзирать, чтобы на этой заставе уж точно, с гарантией, «не поддались» и – отбыли.
Да, как назло день тот выдался исключительно погожий и вовсю наяривало солнце. Одна только мысль о том, как им там, на столбах – голым, с пробитыми гвоздями руками и ногами под безжалостным полуденным солнцепёком – вызывала ледяной озноб.
Застава стала готовиться к Боевому расчёту и передавали друг другу слова наблюдателей с ЗПН:
- Слева перестал шевелиться.
Ещё через пару часов:
- Сделали «контрольный прижиг″ среднему – не шелохнулся…
И потом:
- Справа – всё ещё живой…
Спустя некоторое время:
- Всё ещё жив: снова прижгли – дернулся…
И так до наступления темноты.

А на заставу неожиданно заехал начальник одного Отрядского отдела, подполковник Пуфик, во всём гражданском. По дороге в отпуск, ага. Оставленный надзирать майор уже сладко почивал, перепив чаю. Сморило, хм, от жары. Хороший был на заставе чаёк, спецом для гостей: душистый, крепкий, сладкий – сам не заметишь, как кружечек с пяток опрокинешь и постепенно в сон клонить начинает… иногда, некоторых. Ну, люди же разные, с различной, как её, внутренней конституцией сопротивляемости всякому.

Собрал подполковник заставских в ленкомнате и задал сакраментальный вопрос, причём видимо экономии времени ради – сразу минуя первый, озвучил второй. Те дружно пожали плечами: а чего тут сделаешь, когда без приказа и переговорный процесс на носу? Но Пуфика так просто не проведёшь – тот ещё был прожжённый перец. Не смотри, что толстенький, кругленький, за что и прозвище словил: за домашний такой, затрапезный вид. И что возглавлял отдел самый что ни на есть тыловой. И мимо вот совершенно случайно проезжал в отпуск и решил вдруг: дай заеду, хотя ему совсем в другую сторону надо. Ну да пара десятков километров – это ведь не крюк ни где ни разу.

В общем, хмыкнул Пуфик и достал из потёртого портфеля… схему поста!!! Подробную, с подходами-отходами и внутренним расположением помещений, с кратким, исчерпывающим сопроводительным текстом: кого-чего, сколько и где.
Само собой была немая сцена, а потом все сгрудились около подполковника. Откуда дровишки, понятно, никто спрашивать не стал. И так ясно, что «оттуда» и что начальник отдела пошёл на должностное преступление. (А потом заставские узнали, что его, к тому же, только-только представили на досрочное присвоение очередного воинского звания. Вот как: Человек всем рискнул ради святого дела! Отрядские потом всё удивлялись: чего это полковника «срочники» буквально боготворят, из призыва в призыв?!)

Далее слушали Пуфика и выполняли его приказы, как и положено по уставу: точно и в срок. Вру, даже чуть раньше, чем «в срок», чуть жилы не рвали от усердия. Отобрали группу в девять человек. Только добровольцы и лишь особо физически сильные и выносливые. («Срочник» – КМС по гиревому спорту, например. На вопрос незнакомцев: «Сколько пудовую выжмешь?» неизменно отвечавший, пожав плечами: «А сколько надо?») Надо ли говорить, что добровольцами хотели быть все, даже трое дембелей, которые на следующий день волевым решением того окружного генерала должны были все отбыть в Отряд на расчёт. «Тыловик» сначала им отказал, но потом, по зрелому размышлению, всё же включил их в состав группы. Простой расчёт: этих троих завтра уже не будет на заставе, то есть мадам с телеги – тень на плетень наводить легче.

Задача осложнялась тем, что надо было всё сделать тихо и не оставлять следов-улик. Поэтому огнестрел отмели сразу: хотя по словам присутствующих НЗ и зампобоя – «глушаки» и два десятка ТТ к ним – на складе АТВ имелись. Но вот гильзы – собирай их потом в темноте, а времени будет в обрез да и разве все найдёшь? Решили, что и штык-ножей старого образца за глаза хватит. Потренировались, плюс к сапёрам заслали гонцов за кой-каким шанцевым инструментом. Проверили майора – спит как сурок на току и после полуночи группа, «попрыгав″, ушла на Левый к воротам. По предварительной договорённости открыла их, тотчас же пошла «сработка». «Тревожка» прибыла, признаков нарушения госграницы не обнаружила, дала отбой, сообщила причину срабатывания: какой-то полоумный шакал полез через «нитки», вместо спецом для его собратьев устроенного лаза-»шакалятника», и приказал всем долго жить.
Спросили, как …ция? Им сказали с заставы: езжайте себе, с Егерем.

На вышке «Особого» через ПНВ, наряд осуществлял визуальный контроль прилегающей местности. Был заранее оговорён порядок действий при развитии событий по тому или иному варианту. По большому счёту это была Авантюра. Именно так – с большой буквы…

Пуфик и его группа лежали в сотне метров от копии Голгофы. Ждали когда часовой у входа на пост закемарит, да и Луна – «пограничное солнышко», как назло светила, хоть стога сена проверяй на предмет наличия в оных одной или даже сразу нескольких иголок. Решил, что ждут ещё полчаса и, если у часового вдруг случилась бессонница, то он его снимет потихому. Что-что, а делать это офицер сей умел отлично, как, впрочем, и все в его тыловом отделе Отряда.

Млять, часового понесло чего-то к крестам. Ага, отлить приспичило. Нет, как службу несёт, урод! Ах ты ж, ещё и спичку зажёг!
Раздалось характерное потрескивание и слабый ночной ветерок донёс тошнотворный запас палёной человечины, на мгновенье перебив явственно чувствовавшийся «аромат» загнивающей плоти. Жара. Даже сейчас, глубокой ночью, жарко!
Правый не шелохнулся. Как подполковник удержался сам и удержал остальных, то только один Егерь ведает. А ведь теплилась слабенькая, но всё-же надежда, что хоть одного удастся живым притащить обратно!

Довольно гоготнув и что-то пробурчав на своём, долговязый часовой неспешно вернулся на место. Походил-походил да и присел, поставив М-16 между ног. Сука! Придётся всё-таки снимать совсем. Пуфик обернулся к группе и знаками показал, что собирается сделать и что да как делать остальным. Убедившись, что все его поняли, он повернулся к посту и собрался уже ползти. Тут Луна вновь вынырнула из-за облаков и подполковник испытал приступ дикой радости, увидев, что часовой задремал-таки! Вон голова к плечу склонилась. Так, всё отменяется, короткий бросок вперёд и… Тут у Пуфика волосы зашевелились на голове: из тени привратной будки поста, как будто из ниоткуда, плавно-текуче возник силуэт… в маскхалате… в нашем маскхалате!!! Млять, кто-то ещё из коллег решил в отпуск сгонять, дав кругаля?! Фигура показала пограничным семафором: «работайте», «прикроем». Тут только подполковник заметил, что должен был заметить сразу, если бы не был так ошарашен: нежданный помощник стоял спиной к спящему часовому! То есть, поправка, к уже поспешающему на всех парах в края Верхней Тундры – так хорошо прижмурился. Даже вякнуть не успел – настолько профессионально его сняли.

(«Вяк» на фарси значит «За что!?!»)

Блин, это провал! А, семь бед – один ответ: он ведь только что сам хотел этого «пиромана»-обоссанца зажмурить. Пуфик сморгнул: там, где только что была фигура, опять никого не было! Сознание пискнуло что-то вроде, а не примерещилось ли, но тело уже действовало само, без участия этого нужного, но в иных ситуёвинах – слишком инертного, очень серого вещества. В темпе расшатали кресты и, распределившись по трое, с натугой потащили их с прибитыми за руки и ноги телами к реке. Пуфик двигался замыкающим, прикрывая отход. На адреналине, бегом, с тяжеленной ношей быстро добрались до брода. По знаку подполковника присели, осторожно опустив кресты на землю. Надо послушать вокруг да и передохнуть не мешает: все девятеро запалённо дышали.

Отдохнув, пошли в воду. Тут совсем легко: придерживай кресты на плаву да толкай вперёд. Течение здесь было хоть и ощутимым, но не таким быстрым, как выше по реке, на правом фланге участка заставы. Пуфика ни к месту, ни ко времени чуть не пробило на нервный смешок – вспомнил, как ему объясняли, что этот брод мельче известного ему, вода едва доходит до…, короче, «классически – бабам по пояс будет, даже погремухи не замочите». Шутники, мля.

Вынесли ношу на свой берег. Подали условный знак на «Особый″. Оттуда просигналили: «Принято!» Подполковник отослал одного к воротам – встречать машину, остальные принялись осторожно, словно боясь сделать больно, снимать тела с крестов. Гвозди были забиты не по самые шляпки, потому их вытащили довольно быстро. По знаку Пуфика группа залегла в камышах. У подполковника никак не шло из головы навязчивое: кто же помог, кто они такие?!

Минут через десяток к воротам подъехал заставской «66-й″ и без задержки прошёл уже гостеприимно распахнутые створки.
Начальник заставы и подполковник обменялись полушёпотом парой фраз и группа присоединилась к прибывшему заслону. Аккуратно загрузили в кузов тела, кресты отправили в плавание по реке и поехали на заставу.

А дальше совсем просто: доложить в Отряд, что наряд на «Особом» визуально обнаружил тела, принесённые рекой прямо к нашему берегу. Подчистить всё, прибраться. Посадить Пуфика и дембелей на проходящий заполночный «пассажир» и – всё: копайте, ищите, допытывайтесь на здоровье.

Под утро на заставе было не протолкнуться от начальства. Надзорный майор без запинки отвечал, что так точно, неусыпно пробдел всю ночь, что всё было спокойно, до звонка с поста «Особый″. Заставские кивали дружно, как китайские болванчики: так точно, подтверждаем все и каждый – бдил, руководил и направлял да и вообще главная заслуга товарища майора во всём, оперативно всё сделал, молодец вдоль и поперёк!

Майор то краснел, то бледнел, но, должным образом заранее наинструктированный: «слухай сюды и всё будет хоккей″, отвечал уверенно, убедительно и без малейшей заминки-запинки. Талант! Ему прямая дорога на большие подмостки, а он – в армии почему-то.

Тут как раз рассвело и часовые заставы с вышки доложили, что у жандармского поста какие-то местные народные гуляния назревают: бегают тамошние «безопасники», на машины военные грузят носилки, что характерно – прикрытые тканью. Приезжие начальники враз побелели и, вытаращив глаза, в совершеннейшем обалдении смотрели на заставских. А те стояли на плацу с придурковато-наивными лицами, («затупители» в положении «хоровое веерное подключение»), преданно поедая начальство глазами поголовно все: от начальника заставы и до крайнего левофлангового «срочника» в строю…

Потом, некоторое время спустя, прошла по заставам уточнённая информация, что на сопредельном посту той достопамятной ночью погранстражники, по всем внешним признакам, зачем-то передушили друг дружку… руками; часовой вообще заснул на службе и упал да так неловко, что шею сломал; а начальник поста очень удачно повесился у себя в домике, у моста. Не снесла, видать, душа поэта да и отвечать пришлось бы по всей строгости сопредельного закона, а так ушёл с концами, смыл то есть с мундира всякое, неподобающего цвета которое.

На заставе только плечами пожимали: может перегрелись на летнем солнышке фронтовики на сопредельной стороне, (как говорили погранцам разведчики, в погранстражу брали только с фронта и то после пары-тройки лет отвоевавших), жарко ведь или ишаков опять коварные гражданские отогнали на зимние пастбища раньше времени, вот они со скуки-тоски и тово, друг дружку…

Сопредельная сторона вела себя подозрительно тихо – ни тебе провокаций, как обычно, ни требований встреч на Мосту Филиппыча. На заставе рассудили так: наверное там тоже своё высотное начальство намекнуло, что сидите и не рыпайтесь: мол, переговоры буквально на носу, идут то есть, текущий момент учитывать, то да сё…

Погранцы всегда исповедывали древний принцип: «око за око» с небольшой, правда творческой доработкой – всегда возвращать такой вот «должок» с лихвой. Чтобы на той стороне своим внукам и правнукам наказали крепко-накрепко – держаться от границы и охраняющих её подальше, а буде появятся пришлые, подбивающие на всякое, чтобы бежали, ломая ноги, сдавать таких с потрохами.
Принцип коллективной ответственности – он хорошо будит в двуногих животных сознательного человека, не надо даже усираться и выдавливать его из себя по капле.

Потом приехавшим разбираться прокурорским все говорили в один голос, честно-пречестно глядя в глаза: да вы что, товарищ полковник-майор-капитан с лейтенантами, какой-такой несанкционировванный рейд на сопредельную?!!! Какая акция возмездия!!!? Мы ж не первый год на границе и всё правильно понимаем. И вообще – это не наши методы! Мы ведь за мир во всём мире и всё такое.
Прокурорские тихо сатанели, то грозились всяко-разно, то улещали сладко-складно, а потом вдруг заметно стало, что проформы ради принялись вызывать на допрос. Короче, ещё знатно помурыжили суток несколько да и отбыли, не солоно хлебавши.
Видимо узнали всё, чего им надо было, и… очевидно – замяли для ясности…
Такая вот фантастическая история.

Когда мы готовились на дембель, старшина заставы сказал как-то, что бывших погранцов не бывает, что это у нас – навсегда и Границу мы увезём с собой. Что многих потянет потом обратно просто со страшной силой.
Нам бы задуматься, призыву Ноябрь 87: отчего это совсем седой 25-летний прапорщик, Ноябрь 82, отслуживший срочную на нашей же заставе, вернулся сюда через пять лет после дембеля. Мы его тогда не поняли, да и как понять, когда все мысли о другом: доме и гражданской жизни?

К сожалению, практически всегда понимание высказанного повидавшим виды достойным человеком, старше тебя возрастом, приходит спустя годы – вместе с жизненным опытом и житейской же мудростью. Прав оказался старшина, на все 100!
Не знаю, как другие, а я со временем с удивлением открыл для себя, что вроде бы никогда и не уезжал с Границы. Только теперь этот последний рубеж пролегает не по пограничной реке, а… через души людей. Просто эта Граница – та невидимая глазу черта, которая и определяет, и отделяет в каждом из нас Человека от разумного животного/пресмыкающегося/гниды, (нужное подчеркнуть).

«Лучшим четвероногим другом пограничника является… кровать!!!

Интересно почему все гражданские полагают, что ответ на данный вопрос – собака?!»

Погранец с позывным «Дедок»